|
На петербургском Кинофоруме (10-15
июля 2011) «Гавр» Каурисмяки, заключенный в программу
Best of the best, получил Приз зрительских
симпатий. А на Каннском фестивале — награду ФИПРЕССИ. Странное сближение. Но
только если полагать, что международная кинопресса должна приветствовать
художественный экстрим, а всякая публика — непременно мейнстрим.
«Гавр» чужд привычным ожиданиям (в том числе
восприятия) и забавляет своей «простотой» высоколобых зрителей, оценивших тем не
менее всегдашнюю винтажную прелесть фильмов этого режиссера.
На «Гавре» публика, в том числе профессиональная,
смеется и плачет, как на просмотрах классического (не путать с неоклассикой
любого извода) кино, упуская из виду, что имеет дело с обманкой в форме (жанре)
«симпатичной сказки».
Если Триер — другой фаворит последних Канн — снял
«Меланхолию», подлечившись от депрессии, то душераздирающе светлый «Гавр»
свидетельствует если не о депрессии (хотя, почему бы и нет) режиссера, но о его
глубоко и неразрешимо трагическом мироощущении.
Иначе не уразуметь, как Каурисямки, меланхолик, романтический
реалист и даже автор «оптимистической трагедии» (как называли «Человека без
прошлого»), решился на такую мелодраму, переплюнув двумя «сладкими» финалами
голливудские матрицы. «Касабланку», например, к которой отсылает
инспектор полиции в фильме Каурисмяки.
«Гавр» — наряду с такими фильмами, как «Ариэль»,
«Вдаль уплывают облака», «Жизнь богемы» — одна из самых лучших работ
режиссера. И точно — самая смелая. В ней есть всё, что дорого Каурисямки:
любимые актеры, смешение времен при отсутствии стилизации (мобильник не помеха
тут уличному телефону-автомату), магнетический саундтрек, поклон любимым
режиссерам — Одзу, например (в образе цветущей сакуры), но и нечто иное. Другой
тип солидарности. Вполне сюрреальной. И другая степень трагизма, вроде
рассеянного в иронических чудесах, сопровождающих персонажей на каждом буквально
шагу.
Эта мелодрама одушевлена в своем подсознании Чаплиным, то
есть особой чувствительностью, которая из немого кино черпает новые силы. Но
проникнута и духом Бунюэля, то есть загадочной сверхреальностью невозможных
перипетий сюжета, его околичностей и зигзагов, да и самого существования
актеров, «маски» которых и подчеркивают, и оттеняют, и дистанцируют их
достоверность, поражающую воображение.
Марсель Маркс (Андре Вилмс) — чистильщик обуви в Гавре.
Марсель в прошлом — из фильма Каурисмяки — парижская богема, писатель, о чем
вскользь сообщает чернокожему мальчику, беженцу, которому помогает спрятаться от
полиции. Фамилия этого достойнейшего мужчины, несмотря на нынешнее занятие,
нисколько его не унижающее, отсылает и к тому самому Марксу, и, возможно, к
одному из братьев Маркс. Его жену (Кати Оутинен) зовут Арлетти, как знаменитую
французскую актрису, любимицу Карне. Но говорит эта финка по-французски с
сильным иностранным акцентом. В «Гавре» есть загадочный диалог между Марселем и
хозяйкой бара, которая, восхищаясь Арлетти, подмечает, что ее преданность мужу
свойственна иностранкам, а они романтичнее француженок. Называя героиню Оутинен
«Арлетти», Каурисмяки пробуждает «воспоминания для будущего» (так называлась
книга Барро) о поэтическом реализме, почившем в 30-е годы и саднящем в
«Гавре».
Арлетти Оутинен больна — кажется, что неизлечимо. Чудо
возможно, хотя доктор не уверен. «Только не в моем квартале», — констатирует
Арлетти. Но в финале выздоравливает. Ее врач, сыгранный на полном серьезе
комиком Этексом, недоумевает: такой случай был в Китае, но «чтоб во Франции…». И
чтоб юмор Каурисмяки обволакивал невозмутимой реактивностью. Именем героини
«Богемы» Мими названа подруга маленького Боба, рок-певца в отставке; его Марсель
уговаривает на концерт, выручка которого пойдет на уплату контрабанды: перевозки
чернокожего беженца к матери в Лондон. Доносчика на мальчишку, которого
разыскивает полиция, сыграл Жан-Пьер Лео, протагонист фильма «Я нанял себе
убийцу», превратившийся теперь в монстра даже физически. Круг привязанностей и
разочарования Каурисмяки очевиден, но ими режиссер не ограничивается.
На задворках Гавра Марсель, Арлетти, их собака Лайка живут
рядом с постаревшей субреткой-булочницей, прекраснейшей барменшей, окруженной в
своем заведении колоритными фриками, и зеленщиком, на первый взгляд,
конформистом. Эти миляги, занесенные на съемочную площадку из старого кино, в
минуту опасности помогут спасти мальчишку, которого охраняет от других
службистов и полицейский (Жан-Пьер Даруссен), не выдавший беженца перед
отправкой в Лондон. После чего Марсель и реабилитированный в его глазах
инспектор, элегантные, церемонные и довольные, отправятся в знак примирения
выпивать. Но это первый план «Гавра», снятый с такой режиссерской тонкостью, что
завораживает и «без оценки», так сказать, содержания.
Насыщают прозрачный морской воздух «Гавра» упоительные
эпизоды. Например, такие. Мальчишку за руку схватил доносчик в ожидании полиции,
но рука (крупным планом) защитника, друга Марселя, скрытого вьетнамца и китайца
по ID, внезапно и волшебным образом останавливает
единственного в этой среде предателя. Вот Марсель чистит у собора туфли пасторам
в сутанах, курящим и болтающим — обсуждающим эпизод из Евангелия, кажется, от
Луки, ровно столь же обыденно, весело, увлеченно, как клиентки булочницы
какие-то сплетни. Вот, наконец, товарки Арлетти, булочница и барменша, ублажают
в больнице слабеющую домохозяйку чтением… Кафки! А вот фрагмент текста, под
который Арлетти засыпает: «И люди же там! Представьте, никогда не спят. — А
почему не спят? — Они не устают! — А почему не устают? — Потому что дураки. — А
разве дураки не устают? — А с чего дуракам уставать?» (Так в русском переводе
Р.Гальперина.) В субтитрах же вместо слова «дураки» было написано «безумные», но
те и другие вдруг на воздушном каком-то мосту сходятся с персонажами «Гавра»,
неустанным сообществом «дураков». А рассказ (я полезла в Интернет, чтобы его
найти) называется «Дети на дороге» (1913); он о том, как сельские дети
воображают себе город, в котором никогда не бывали. Точно также уже нет нигде,
кроме как в сюр-сверх-реальном экранном пространстве «Гавра», надежды на
гуманизм. Поэтому «фестивальный» сюжет о несчастных африканских беженцах,
устремленных в Европу, Каурисмяки выводит из любых — политкорректных или
антилиберальных — клише и погружает в якобы клише жанра, который здесь играет
подрывную роль. Выдумав нереальный фильм, наградив героев солидарностью и
жертвенностью, цветущим вишневым деревом, Каурисмяки сделал свой самый отчаянный
фильм об отчаянии. Кажется, что «на костях» банальности. Но ничего, включая
артистичное исцеление Арлетти или счастливое спасение африканца, банального в
«Гавре» нет. Эти хэппи-энды — сон режиссера, знающего про кошмар реальности не
по сводкам с конгрессов здравомыслящих интеллектуалов или участников
еврокомиссий по проблемам беженцев. Эти трагические в своей откровенной фикции
финалы, хоть и овеянные чаплиновской щемящестью (щенячестью),
-— безутешный оммаж Каурисмяки только киноиллюзии.
Других не осталось.
|
', '
']]}
